Кое-что о себе

ШКОЛЬНОЕ  ДЕТСТВО

2, июнь 1946-min (сжато)

Переезд на дачу всегда был радостным событием не только потому, что начиналось лето и прекращались школьные занятия. Из Москвы приезжал двоюродный брат Андрюша, почти ровесник, ещё были соседские ребята, все русские, и мы играли в индейцев и пиратов, делали луки и стрелы, рисовали деньги и прятали клады, резали на кубики и «продавали» мыло, изображающее «атом» для летательных аппаратов, показывали взрослым самодельное рисованное «кино». Позже появились диафильмы и фильмоскопы, и это стало очередным увлечением, а потом приобщились и к фотографии. 

Как-то папа привёз из Москвы набор для игры в крокет в плетёном ящике − проволочные ворота, полированные деревянные шары с цветными полосками и такие же колотушки. Мы выбрали в саду площадку поровнее, расставили ворота по инструкции и гоняли шары колотушками. Ещё с помощью папы навесили между соснами качели и гимнастические кольца, а позже за воротами, между другими соснами, натянули настоящую волейбольную сетку. Так что игры у нас были на любой вкус, не говоря уж про настольные − шахматы, карты, квартет писателей. А в городской квартире после немцев остались комплекты игры «Рич-Рач» с картонными складными «досками» и многочисленными фишками, которые мы называли «людиками». Всё это тоже пользовалось большим успехом.

В городе мы с Эдиком посещали музыкальную школу по классу фортепиано, а летом отрабатывали уроки на пианино у знакомых на даче. Помню, с каким трудом я высиживал там отведённое время, играя гаммы и сонатины, поглядывая на часы и сладко мечтая, как, придя домой, буду ходить босиком между грядками, поливая из лейки свои помидоры. Хотя мокрые и грязные ноги будут чесаться от комариных укусов, после нудных музыкальных уроков это будет настоящим счастьем.

6

9

Из взрослых к нам на дачу захаживали папины коллеги, друзья ещё с довоенных времён − Арвид Янович Пельше с супругой Лидией Алексеевной и Ян Янович Тринклер с Люцией Яновной. В Латвии имя Ян − то же, что в России Иван, в Англии Джон, во Франции Жан. Здесь если кто не Ян, то почти наверняка Янович. Правда, латыши отчества не употребляют. Разве что, когда общаются по-русски.

Книг у нас было много, но тётя Лида всегда приносила  какую-нибудь диковинку из библиотеки приключений вроде «Всадника без головы» Майн Рида, а на худой случай − коробку шикарных конфет. Но особенно мы с братом любили Тринклера. Он был весёлый и толстый, по всякому поводу у него находились шуточки и анекдоты. Дачи папиных друзей были в пределах пешей прогулки, и мы тоже нередко бывали у них в гостях. У Тринклера от войны остались трофеи − немецкий автомат и пятизарядная малокалиберная винтовка «Маузер», из которой нам разрешалось постреливать, а также аккордеон, на котором мы с братом, положив его на стол, играли вдвоём: один растягивает меха, другой играет на клавишах, как на пианино. Ян Янович, увидев нас за этим занятием, сказал с ухмылкой: «Вы его разорвите». Но главное, у них был патефон с кучей пластинок, среди которых − особенно любимые, с песнями Леонида Утёсова и Петра Лещенко.

«Барон фон дер Пшик»

«Татьяна»

Лещенко тогда был не в фаворе, у Утёсова якобы «не было голоса», но я, всегда предпочитавший собственный вкус, ценил их достаточно высоко. А потом мы и себе купили патефон и пластинки с любимыми песнями советских композиторов, многие из которых знали наизусть.  

Как-то вечером, обидевшись на родителей, я ушёл на дачу к Тринклерам. Приняли меня радушно, угостили ужином, а на ночь разместили на маленькой уютной мансарде, поставив на тумбочку стакан с лимонадом, что я воспринял как вершину комфорта. Наутро хозяин посадил меня в казённый «Хорх» с открытым верхом (тоже трофейный) и привёз на работу. Там позвонил папе, сидевшему в том же здании, и позвал к себе «по делу», спрятав меня за занавеской. Заговорив ему какие-то зубы, он затем отдёрнул занавеску и привёл папу в великое изумление.

 

10

11 мин

Рисуя пёструю картину своего детства, не могу не упомянуть о рыбалке. Втроём с Андреем спозаранку, накопав под яблоней или в помойной яме червей, мы шли на речную косу или на протоки за краснопёркой. Ловили неплохо, хватало не только кошке. А однажды поздно вечером на косе поплавок надолго исчез, и я вытащил угря. Он извивался в траве, как змея, и я от неожиданности чуть не испугался. А наживку он заглотил так глубоко, что поводок с крючком пришлось отрезать. Впоследствии мы договорились с прибрежным дедом и плавали на его старой лодке, подкрадываясь к камышовым островкам, среди которых ловилась более крупная рыба. 

Пару раз во время весенних каникул мы с родителями ездили на недельку в санаторий «Кемери». Жили в шикарном, как большой теплоход, главном корпусе. 

APSK_Kemeru_viesnicaКрасивые интерьеры, ковры, культура, обслуга, вкусная кормёжка на убой. Рядом дремучий лес с благоустроенными дорожками, симпатичная речка, серные источники с «омолаживающей» водой. На речке было два мостика, с одного мы спускали флотилию бумажных корабликов, а с другого, когда они подплывали, расстреливали их снежками.

В школе, в отличие от раннего детства, я отнюдь не был бойким, а скорее стеснительным, смирным и старательным, хотя и самолюбивым. Зато учился на отлично. В третьем классе ребята избрали меня «Тимуром», и пару раз мы собирались с ними в нашем сарае на дровах, вынашивая грандиозные планы. Тем дело и кончилось.

Потом я подружился с ровесником из соседнего подъезда Аликом Шаповаловым (тогда мы оба были Аликами, но он давно уже Олег). Выучив уроки, мы с ним подолгу играли на дворе «в ножички» или «в голы», перекидываясь через двор теннисным мячиком. А то ходили к дому Эдгарова одноклассника кататься на лифте или гуляли с разговорами по длинному «каналу». Это был канализационный сток под дощатым настилом, который проходил по соседнему пустырю и тянулся в отстойник в низовьях Даугавы. Аромат там был, конечно, не цветочный, но зато на окрестных огородах можно было перекусить морковкой или брюквой. 

Резко jpeg

Мы с Аликом играем в ножички. Фото Эдика.

В шестом классе я часто болел и пропустил много занятий. В итоге у меня обнаружили бронхоаденит и на весенние каникулы отправили в Чиекуркалнс, в детский противотуберкулёзный санаторий, а в мае вместо экзаменов (тогда они проходили ежегодно) – в Крым, в детский санаторий «Москва». Он располагался в Симеизе, вблизи моря, на просторной территории, в белом корпусе с большой верандой, и слыл «вторым Артеком», хотя до первого ему было далековато. Это был обычный пионерский лагерь с подъёмом и отбоем, с линейкой, зарядкой, коллективным купанием и послеобеденным «тихим часом». Никаких специальных лечебных процедур я не помню, как и дальних походов и экскурсий. Главным развлечением была приезжавшая раз в три-четыре дня кинопередвижка. 

Лагерь делился на отряды, которые ходили строем по ближайшим окрестностям, трубили и барабанили. Но больше шалили, разве что не хулиганили. После отъезда нашего лихого барабанщика меня поставили на его место, поскольку я учился в музыкальной школе, хотя и не по классу ударных. Тем не менее справлялся я хорошо, на вечерней линейке неоднократно получал благодарности и даже титул «лучшего пионера отряда». Но однажды ко мне приехал папа, который тоже отдыхал в Крыму, и мы с ним прогулялись за пределами лагерной территории, что категорически возбранялось. Кто-то нас засёк, и в результате я был разжалован из барабанщиков и оставлен на сутки без трусов, а значит, целый день валялся в постели. Зато в лагере я подружился с двумя хорошими ребятами, хотя по дому сильно скучал и часто писал письма. «Вот бы сюда нашу дачу», говорил я папе. «У тебя губа не дура», смеялся он. 

Много позже я изменил своё мнение. Дача стоит нормально. Правда, в Крыму рядом горы, но в Юрмале поблизости город, причём далеко не из худших. Там тёплое море, но тут тоже море, хоть и прохладное, но с шикарным пляжем, которого там нет. А ещё и большая река, которой там тоже нет. Тут бывает дождливо и прохладно, а там бывает несусветная жара. Тут надоедают комары, а там кусаются москиты. Один меня укусил так, что я три дня ходил с заплывшим глазом. Везде свои преимущества и свои недостатки, и грешно рассуждать по принципу «там хорошо, где нас нет». Это прибалтийские националисты язвят: «Точно. Хорошо там, где вас нет». На самом деле хороши или плохи только мы сами со своими неуёмными запросами и неуживчивыми характерами.

14 мин в сжатом состоянии

13 мин.

Кто не может меня найти, так я стою рядом с воспитательницей, по правую руку. Любимчик. 

Когда я вернулся домой, то расходовать лето на подготовку к осенней переэкзаменовке не захотел и остался в шестом классе на второй год.  Учиться стало гораздо легче. Иные удивлялись: что за диво − второгодник и отличник! Мне же казалось, что это естественно, ведь весь материал знакомый. Много читал: кроме домашней библиотеки, папа ежемесячно привозил с работы большую стопу свежих книг местного издательства (ему это вменялось в обязанность наряду с покупкой государственных облигаций). Каждую прочитанную книгу я заносил в специальную тетрадь с пометкой «понравилось», «не понравилось», «очень понравилось». Ещё и с подчёркиванием одной, двумя или тремя линиями. Применял даже и волнистую, и пунктирную линии. Жаль, что эта тетрадь не сохранилась, и теперь все прочитанные книги вспомнить уже невозможно.

Но многое помню. Была у нас небольшая книжонка о Евпатии Коловрате, русском богатыре времён татаро-монгольского нашествия. Когда в школе нам дали задание написать былину, я взял его в качестве героя своего опуса. 

То не гром гремит над лесом тёмныим,
То не молнии сверкают над долиною,
То не туча грозовая надвигается,
То татарские войска по степи движутся…

Это начало. Хотя мои школьные тетрадки в основном сохранились, эту былину я не нашёл. Помню лишь отрывки:

Но отбил предатель-князь удар Евпатия
И занёс над ним кривую саблю острую.
Рассёк шлем и буйну голову Евпатию.
Погибал Евпатий от удара страшного,

Князь живым хотел к Батыю привезти его,
Соскочил с коня и подбежал к нему,
Но Евпатий умирающий,
Навалившись, задушил его.

А концовка такая:

На мечи свои скрещённые булатные
Положили воины Евпатия,
Понесли они его-то из шатра в Рязань,
И пред ними расступилось войско ханское.

За былину я получил пятёрку и одобрение класса, поскольку её зачитали вслух. Кроме былин, я сочинял издевательские стишки по программе обучения. Вот, например, к «Евгению Онегину»:

Татьяна русскою душою
Любила русскую природу,
Да и вообще была отроду
Оригиналкою большою.

Но с ней промашка приключилась:
За князя вышла замуж вдруг,
И в результате получилось –
Остался с носом Женька-друг.

Ещё сочинял эпиграммы на писателей:

Радищев был примером нам:
Он с крепостничеством сражался.
Его гоняли по тюрьмам,
И под конец бедняга сдался:

Запасся с горя мышьяком,
И в рот пошла сия отрава…
«Он был мятежником, и в том
Его немеркнущая слава!».

*   *   *
Иван Андреевич Крылов
Был баснописец и повеса,
Писал он басни про ослов
И был значительного веса.

Народ  он в баснях прославлял,
Его пороки восхвалял,
И вам скажу без громких слов –
«В народе жив всегда Крылов!».

*   *   *
Жуковский малый был мудрец:
Не спорил с властью и не дрался,
И обязательно мертвец
В его балладах появлялся.

Обычно спал его герой
И под конец вдруг просыпался,
И от баллады от такой
Никто ума не набирался.

К Жуковскому я прицепился всерьёз:

«Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали».

«Вечерок – башмачок». Разве это рифма? Рифма – это созвучие. Рок и чок – где же тут созвучие? Явно не для музыкального слуха. А «гадали – бросали»? Тоже не лучше. Для хорошей рифмы желательно, чтобы согласные перед ударной гласной совпадали. На этом примере я стал упражняться в рифмоплётстве применительно к девушкам разной социальной принадлежности. Вот что получилось.

Девушки-комсомолки:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали,
Что с гаданья будет прок,
Даже и не ждали.

Школьницы-прогульщицы:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали
И назавтра на урок
Сильно опоздали.

Отстающие ученицы:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали,
Был учитель очень строг –
Физику не сдали.

Любительницы  поесть:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали
И с капустою пирог
Салом заедали.

Любительницы  выпить:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали
И, согревши крепкий грог,
Хорошо поддали.

Олимпийские спортсменки:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
«За вчерашний кувырок
Нам дадут медали?»

Гадальщицы на спичках:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали,
Запасли дровишки впрок,
Разложили костерок,
Подпалили хуторок…
А потом рыдали.

Подружки хулиганов:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
«А за что столь долгий срок
Нашим хлопцам дали?»

Учитесь рифмовать, тов. Жуковский! За авторство не цепляюсь – пользуйтесь, рифмоплёты.

Но хватит стишков. Продолжал я и рисовать свои комиксы, которые становились всё длиннее и красивее. Но именно поэтому с ними пришлось «завязать» − они стали отнимать слишком много времени. Рисование в школе мне давалось легко, и постепенно я увлёкся копированием картин со стены или с репродукций – сначала акварелью, а потом и маслом. А с шестого класса мы с братом уже активно занимались фотографией − снимали, проявляли плёнки, печатали, увеличивали. Сначала использовали папин старенький «Кодак», потом «Комсомолец», затем «ФЭД», «Зоркий», «Зенит»…

Летом мы катались на лодке и велосипедах, зимой – на лыжах и коньках. Стадион «Динамо», на котором располагался каток, тыльной стороной выходил на нашу улицу, и частенько я шёл туда из дома прямо в коньках, цокая по ступенькам, а там − через улицу и через забор. На этом стадионе зимой мы смотрели хоккей, а летом − футбол. Наше рижское «Динамо» обычно выигрывало, но футбольный поединок с московским «Торпедо», проходивший под дождём, закончился вничью 1:1, а когда приехал ЦДКА, нам и вовсе не поздоровилось. Их вратарь Никаноров выходил из ворот почти на середину поля, где стоял и скучал, пока армейцы наседали на наши ворота. Тогда мы продули 0:4. А пару раз папа водил нас на рысистые бега. Ипподром тоже был недалеко. Денежных ставок, конечно, не делали, но за любимых лошадок болели.

От простоты ли школьного обучения, от романтических ли книг или просто по недосмотру властей я влюбился в одноклассницу, с которой, помимо школы, мы встречались на катке. Многие помнят, в какое счастье превращалась при этом каждая случайная встреча, а простое прикосновение или долгий взгляд тайной подруги вызывали трепет сердца куда более сильный, чем впоследствии даже полноценные сексуальные радости в объятиях прекрасных дев. Конечно, мы подлавливали друг друга на проявлениях неравнодушия, но отношений не выясняли, не говоря о признаниях. В ранней юности ведь всё так таинственно, трепетно, многозначительно… Это чувство пронизывало всё вокруг. ОНА растворялась в нём и растворяла в себе весь мир. Вся жизнь преломлялась через неё. В книгах, фильмах и песнях я находил следы её образа. На запястье нацарапал бритвой две буквы – КШ, которыми зашифровал её инициалы. Друзья сопереживали, хотя даже им я её не рассекречивал.

Как-то ребята мне доложили, что видели у неё мою самодельную маленькую фотографию, которая у меня пропала. Тогда я напечатал такую же, вырезал её таким же овалом и невзначай показал ей. Меня вознаградило её откровенное смущение. А когда в школе организовали курсы бальных танцев,я записался, как только узнал, что записалась она. Правда, это было уже в восьмом классе. И мы с ней танцевали па-де-грас, па-д-эспань, па-де-патинер, польку, краковяк, мазурку и, конечно, вальс. А началось всё с венгерки Шварца, под которую мы катались на катке и которая осталась в сердце гимном первой любви.

А когда её принимали в комсомол, я задал ей каверзный вопрос: кто является президентом США? Каверзным он был потому, что президента там недавно переизбрали. Она подумала и сказала «Трумен». А на самом деле уже был Эйзенхауэр. Как я её подкузьмил! Ничего, приняли.

Позже по мотивам этой романтической истории я написал аж два рассказа, которые приведены на сайте Проза.ру. и в книге «Искры сердца, блёстки ума» (см. рубрику «Книжный ларёк»)А каток приносил мне не только радости. Как-то я столкнулся со встречным конькобежцем и сорвал себе локтевой отросток правой руки. В больнице его пришили на место серебряной нитью, а руку я долго ещё ходил греть озокеритом, клюя носом над томом Вальтера Скотта, и полуслепой массажист разрабатывал её для восстановления сгибаемости локтевого сустава. Но гранату с тех пор я бросал неважно.

Кроме возлюбленной, в новом классе у меня, как и в крымском лагере, завелись два закадычных друга − Юра Столбоушкин и Володя Путилов, с которыми мы образовали союз трёх мушкетёров. Юра стал Атосом, Володя − Портосом, а я, стало быть, Арамисом. Был у нас и капитан мушкетёров Тревиль в исполнении Лёвы Крючкова.

15 мин в сжатом состоянии

 Почти Арамис

16

За отсутствием гвардейцев мушкетёры дрались между собой. Дело доходило до смертоубийства (слава богу, не всерьёз).

Смертоубийство не смертоубийство, но травмы бывали, хотя клинки были притуплены. Однажды рапира угодила мне в раскрытый рот, в другой раз почти в глаз, в третий вонзилась между большим и указательным пальцами, откуда жирно хлестанула кровь. Последний случай, правда, уже из институтской жизни. Фехтование, как любое искусство, требует жертв, особенно, если на рапире нет гарды, на голове − шлема, а в голове мозгов.

Штудирование игры на пианино к тому времени мне надоело окончательно, я бросил занятия, но не остыл к музыке и увлёкся аккордеоном. Мне нравилось его звучание на довоенных немецких пластинках и в аккомпанименте у тех же Лещенко с Утёсовым.  Помню, было у меня тогда три мечты: винтовка, лодка и аккордеон. Сбылись они постепенно в обратном порядке. Сначала я играл на чужом детском аккордеоне, а когда родители увидели, что я увлечён всерьёз, купили в комиссионке собственный Weltmeister, и со временем я стал играть в школьном оркестре.

23

В качестве лодки летом у нас появилась дарёная Тринклером байдарка, к которой мы пристроили парус, а малокалиберная винтовка ТОЗ-8 была приобретена уже к моему шестнадцатилетию с помощью двоюродного брата Володи (того самого), работавшего в милиции. Из неё мы стреляли с 25 метров по бутылочным пробкам, а в лесу я стрелял ворон, которые со своим противным и враждебным карканьем были мне откровенно неприятны. К тому же в охотничьем обществе за них платили по два рубля как за вредителей.  А однажды я подстрелил и куда более красивую птицу − сойку, нахально поедавшую ягоды в нашем саду, а она оказалась окольцованной. Я отправил кольцо по указанному адресу и получил ответ с благодарностью и информацией о весьма отдалённом месте её кольцевания. Стрелять я насобачился неплохо, получил третий разряд, и в тире с его лёгкими ружьишками форсил, стреляя по мишеням с одной руки.

21 сжатая мин.

Стрельба на даче по бутылочным пробкам с двадцати пяти метров.

Но это я уже забежал вперёд. Вернёмся в детство. Увлечений у нас было много, но учёба отнимала всё больше времени. Вообще школьная подготовка тех времён была посолиднее нынешней. Мы много читали по программе, часто писали изложения и сочинения. А сверх программы читали вообще взахлёб. Конечно, больше всего меня увлекали книги приключенческого жанра. Тут были французские романисты – Жюль Верн, Виктор Гюго, Эмиль Золя, Александр Дюма, Оноре Бальзак, Проспер Мериме, Ги де Мопассан, Стендаль, Анри Барбюс… И английские – Вальтер Скотт, Артур Конан-Дойль, Томас Майн-Рид, Даниэль Дефо, Гилборт Честертон, Роберт Стивенсон, Джонатан Свифт… И американские – Марк Твен, Эдгар По, Фенимор Купер, Джек Лондон, Теодор Драйзер… Потом ещё были сборники национальных детективов – английских, французских, американских, сборники коротких рассказов… В те годы ближе других по духу мне были Александр Дюма и Джек Лондон.

Сочинения же таких писателей, как Анатоль Франс, Гюстав Флобер, Чарльз Диккенс, Джон Голсуорси, Ромен Роллан меня не увлекали, воспринимались как унылая скукотища и тягомотина. Описание невесёлой жизни, такой, как она есть, без сложных интриг, поворотов и приключений, копание в нездоровой психике наводили тоску. Быть героем таких историй не хотелось даже в воображении.

Не могу не упомянуть итальянца Рафаэлло Джованьоли с его «Спартаком». Читал его с увлечением, хотя эта подробная книга, скорее, для взрослых. Ещё позже мне попались книги чешских путешественников Ганзелки и Зикмунда: «Там, за рекой, – Аргентина», «От Аргентины до Мексики», «Меж двух океанов», «Африка грёз и действительности»… Не хуже были и книжки польского путешественника Аркадия Фидлера: «Канада, пахнущая смолой», «Зов Амазонки», «Рыбы поют в Укаяли», «Тайна Рио де Оро»… Не остались без внимания и такие путешественники, как Джошуа Слокам, Ален Бомбар и Тур Хейердал.  «Ничего себе, – думал я обо всех этих счастливчиках, – выбрали профессию! Мне бы так. Катаются по всему свету за казённый счёт, описывают свои приключения и ещё гребут денежки за публикацию!»

Попадались и русские книги про путешествия: «Водители фрегатов» Николая Чуковского, «В лесах Урала» Ивана Арамилева, «В дебрях Уссурийского края» и «Сквозь тайгу» Владимира Арсеньева… В Дерсу Узала я был влюблён не меньше, чем в куперовского «Зверобоя» Нэтти Бампо.

В почёте были и «Лесная газета» Виталия Бианки, и рассказы Павла Бажова, и другие книги отечественных авторов:  «Чапаев» Дмитрия Фурманова, «Железный поток» Александра Серафимовича, «Как закалялась сталь» Николая Островского, «Молодая гвардия» Фадеева, «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, «Кортик» и «Бронзовая птица» Анатолия Рыбакова, «Старая крепость» Владимира Беляева, а ещё «Тайная схватка» и «Зелёные цепочки» Германа Матвеева, «Военная тайна» и «Записки следователя» Льва Шейнина…  Любил Аркадия Гайдара, больше всего «Школу», но хороши и «Чук и Гек», и «Тимур и его команда», и «Судьба барабанщика»… С большим интересом читал «Два капитана» Валентина Каверина, особенно про детство и школьные годы. Чувствовалось, что это написано с натуры, как и «Школа» Гайдара. А потом зачитывался «Хождением по мукам» Алексея Толстого и «Педагогической поэмой» Антона Макаренко… Да, много жизней я прожил вместе с героями самых разных книг.

А «Порт-Артур» Александра Степанова, а рассказы Константина Станюковича и Александра Куприна, а фантастика Александра Беляева, Валентина Иванова, Ивана Ефремова, того же Алексея Толстого, Николая Шпанова… Его увлекательная «Тайна профессора Бураго» печаталась отрывками в журнале «Красноармеец», затем вышла отдельными брошюрами, а ещё позже была издана в виде дополненной книги «Война невидимок». Осилил я и два его толстых романа на политические темы – «Поджигатели» и «Заговорщики». Конечно, читал я и Вилиса Лациса, и не потому, что мы жили в его квартире. Его книги мне нравились. Тут и «Сын рыбака», и «Бескрылые птицы», и «К новому берегу», и «Потерянная родина», и «Буря», и рассказы…

Из малой прозы я особенно любил истории с неожиданной развязкой. Они показывали, как жизнь преподносит сюрпризы вопреки ожиданиям и намерениям героев. В моих глазах это всегда отличало суровую правду от благодушного вымысла. Среди них такие маленькие перлы, как «Костёр» Джека Лондона, «Флаг» Валентина Катаева, «Бочонок амонтильядо» Эдгара По, «Случай на мосту через Совиный ручей» Амброза Бирса. Нравились психологические новеллы австрийца Стефана Цвейга. А «Святая любовь» Куприна и «Западня» Драйзера преподали, кроме того, назидательный урок женского коварства….

Некоторые книги были из собраний сочинений, другие – из «Библиотеки приключений», а многие и просто в отдельных томах. Где я брал такое обилие книг?  Иные уже стояли в наших книжных шкафах, оставалось лишь покопаться и выбрать. Другие, как я упоминал, папа привозил с работы в качестве партийной нагрузки, за третьими я охотился в библиотеке и в букинистических магазинах, а некоторые были подарены друзьями и знакомыми. Хорошая книга тогда была едва ли не главным подарком ко дню рождения, тем более что в свободной продаже они попадались редко.

Ещё я читал сказки разных народов, русский былинный эпос, стихи наших поэтов, среди которых особенно симпатизировал Некрасову. Ну, пушкинский «Евгений Онегин», конечно, вне конкуренции. Впрочем, читал я и «Дон Жуана» Джорджа Байрона в русском переводе и даже сравнивал переводчиков – Георгия Шенгели и Татьяну Гнедич, отмечая безусловное преимущество последней. Кстати, над своим великолепным переводом она работала в заключении в период сталинской «охоты на ведьм». Ясное дело, ведьма.

Не без интереса просматривал я и журналы: Огонёк, Крокодил, Пионер, Вожатый, Юный техник, Знание – сила, Техника – молодёжи, Вокруг света… Почитывал и газеты – Пионерскую правду, потом Комсомольскую, Советскую молодёжь, Советскую Латвию… Я перечисляю их без кавычек, хотя это и неправильно, но такое обилие кавычек не выдержит ни моё терпение, ни внешний вид текста. Надеюсь, меня простят.

Когда и где я всё это читал? Спать почти всегда ложился с книжкой, и это был, пожалуй, главный стимул для отхода ко сну. Иногда читал дома после школы, а летом – по утрам, сидя в шезлонге на солнышке и загорая. Спина-то загорает сама, а фасад приходится облучать дополнительно.

Как-то летом в городской квартире, пока все по очереди мылись в ванне, я взялся читать «Четвёртую высоту» Елены Ильиной, которая попалась в кипе свежих книг, привезённых папой с работы. Когда уже в сумерках возвращались на машине на дачу, я всю дорогу мечтал, как после ужина продолжу читать эту книжку. Но там оказалось, что она осталась в городе. То-то была трагедия! А книжонка-то – не остросюжетный роман какой-нибудь, а простая история жизни реальной девушки Гули Королёвой. Но я был расстроен почти до слёз. Это иллюстрация к тому, насколько я увлекался чтением, а точнее, чужой жизнью, чужими интересными судьбами в обрамлении исторических декораций. Как всё устроено, как ведут себя люди, как и почему всё так получается….

В нашем классе ходили по рукам сохранившиеся со времён довоенной независимой Латвии завлекательные детективы Эдгара Уоллеса – «Тайна булавки», «Красный круг» и другие, которые нам казались поинтереснее приключений Шерлока Холмса.  В 30-е годы в Латвии многие книги издавались на русском языке, и никто не боролся за его искоренение, в отличие от нынешних «демократических» времён. 

А что за тайна булавки? Там единственный ключ от запертой комнаты лежал в этой комнате на столе, а за столом сидел застреленный труп. Налицо самоубийство. А на самом деле убийца, заперев дверь снаружи, исхитрился отправить ключ в комнату на стол с помощью нитки и булавки. Этот любопытный трюк я успешно воспроизводил на практике. Правда, без трупа. А в «Красном круге» знаменитый сыщик сам оказался убийцей, и его разоблачил простой полицейский инспектор. Как если бы у Конан Дойля инспектор Лестрейд  прищучил самого Шерлока Холмса. Согласитесь, круто.

Однажды, роясь в отцовском столе, я наткнулся на мамин рукописный дневник. Раскрыл, почитал. И вдруг обнаружил целый кладезь переживаний и страстей, не хуже, чем в романах. Однажды у них с папой была серьёзная ссора, и он ушёл из дома, а она страдала… Вроде, это просто мама, такая обычная, будничная, а тут такое… Как же я её зауважал! Но родители этого не понимают, и я не стал сознаваться в своём любопытстве. Куда он делся, этот дневник? А как бы сегодня пригодился.

К сожалению, многие из тех, кто ведёт дневник, в конце жизни его уничтожают. Вроде, понятно. Писали они искренне, честно и откровенно, хотя некоторые суждения могли быть ошибочными. А теперь они считают, что это слишком личное, давно прошедшее, и не хотят обнародовать. И напрасно. Ведь это крохи жизни, драгоценные свидетельские показания, замены которым нет и не будет, а они могли быть полезны для будущих поколений, для лучшего понимания не только автора, не только эпохи, но и вообще такого интересного существа, как человек.

Кроме дневника, у мамы была тетрадь, куда она записывала наши детские высказывания. Например: папа пришёл с работы, лёг на диван, а я на него забираюсь. «Алик, не лезь на папу, у него голова болит». – «А я не на голову, я на живот». Железная логика. Эта тетрадь тоже пропала, хотя хранилась открыто.

Но это так, к слову. А у школьников результаты повального чтения были налицо. Стоит взглянуть, какие письма писали мне впоследствии девушки нашего поколения из любых провинций (см. Переписку с женщинами). Сейчас и столичная молодёжь навряд ли способна тягаться с нами, стариками, ‒ достаточно взглянуть на переписку в сетях и на форумах интернета. Даже матёрые «гуру» там пишут «надо договорится», «не получиться», а политики говорят «в двухтысяч первом году», «десять людей»… На голову не напялишь. А «другого выбора не было» ‒ это вообще повальное бедствие. Звучит, как будто один выбор всё же был. Например, был выбор между кислым и сладким, но хотелось бы ещё иметь выбор между синим и зелёным. Путают два значения слова «выбор»: выбор как процесс ‒ «я стоял перед выбором», то есть перед необходимостью выбрать, и выбор как результат ‒ «вот мой выбор», то есть вот вариант, который я выбрал из возможных. В последнем значении выбор (он же вариант) может быть и «другим» но если был только один вариант, то вместо фразы «другого выбора не было» следует сказать просто: «выбора не было». Или, что то же, «был единственный выход». А если имеется два выхода, но оба не очень устраивают, то говорят «третьего не дано». Для меня это очевидно, ведь нам в школе, кроме русского языка, преподавали логику.  А настоящее «чувство языка» развивается, прежде всего, благодаря чтению художественной литературы, да и то, если читать не бегло, а внимательно, «смакуя текст».

Даже не применяя правил, я чувствовал, что фраза «Мне как опытному спортсмену не составило труда…» не требует запятых, а «Мне, как любому спортсмену, нужно было соблюдать…» требует. Во втором случае налицо сравнительный оборот, а в первом сравнения нет, просто дано пояснительное слово к местоимению «мне».

Правила орфографии, и те идут на поводу у всенародной безграмотности. Старшее поколение вообще писало бы без ошибок, если бы не вводимые время от времени поправки к правилам. Чего стоит, например, выражение «не хватает денег»? Кто-то, возможно, и не хватает, а кто-то ещё как хватает! Даже хапает. «Не» всегда писалось раздельно с глаголом, но слитно в наречии. А раз «не хватает», значит, и «не достаёт», а также и «не хватка», и «не достаток». А заодно и «не досуг». Типа, «не досуг, а сплошное хулиганство». Разделим тогда уж и другие наречия: не зависимо, на перекор, во преки, до упаду, до сыта, до отвала, до смерти…

Оказывается, теперь это не просто наречия, а «существительные с предлогом, которые выступают в роли наречного выражения». Придумали новую часть речи! Усложнили, чтобы упростить. Чтобы не думать, когда писать вместе, когда раздельно. Известно, что между существительным и предлогом можно вставить поясняющее слово. Попробуем: «сказал на абсолютный перекор», «наелся до полного сыта, до неприличного отвала», «танцевал до неловкого упаду», «устал до самой смерти». Красота! А ещё и «на конец» будем писать раздельно, и «на последок», и «на перегонки», и «на верху»… Почему нет? Это существительные с предлогом, «выступающие в роли наречного выражения»: «на крайний конец», «на окончательный последок», «на быстрые перегонки», «на крайнем верху»…

А «по очереди»? Раньше писали вместе, потом через чёрточку, но вот появились грамотеи и навели порядок: писать раздельно! А вот «поочерёдно», оказывается, нужно писать слитно. Вот тебе и раз. А чем плохо – «по очерёдно»? А также по парно, по штучно, по взводно? Врозь так врозь. И тогда уж, «в розь». Типа, в полную розь! Одни влево, другие вправо. Пардон, –  одни «в лево», другие «в право». В явное лево и в крайнее право. 

Много бед породила отмена буквы ё, у которой отобрали точки. Я за всю жизнь я не написал ни одной буквы ё без точек, разве что, когда печатал на машинке, где её нет. А пренебрежение этой буквой даром не обходится. Иностранное слово «афера» произносят «афёра», хотя ни в английском, ни во французском произношении «ё» не прослушивается. А манёвр, напротив, часто называют маневром. Теперь уже все забыли, что слово «опека» изначально было «опёкой». Опекать – опёка, увлекать – увлёк, убегать — убёг (тоже устарело), солить – солёный, зеленить – зелёный, земля – позёмка, летать – полёт… Здесь происходит характерное для русского языка чередование звуков, в данном случае «е-ё». И если бы был глагол «аферить», то могла быть и «афёра». Но глагола нет, нет и чередования, а потому извольте говорить «афера». 

На букве «ё» всегда стоит ударение. Стоило точки убрать, и ударения поплыли:  возбУжденный, осУжденный, новорОжденный… Значит, «рОжденный ползать летать не может»? Тогда уж пойдём дальше: прирОжденный, пробУжденный, обОжженный, осАжденный, возврАщенный,  разврАщенный… Нравится? Короче, лишая букву «ё» законных точек,  мы неизбежно сталкиваемся с неразберихой и путаницей. «Е» и «ё» – звуки совершенно разные, потому и буквы должны быть разные. Проследите за своим ртом, когда вы их произносите. Ничего общего. Скорее уж, «е» ближе к «и», а «ё» – к «о».

У нынешних противников буквы «ё» есть «крутой» аргумент: они боятся, что так мы не убережём нашу классическую поэзию «от варварской модернизации»: наставят «ё» вместо исконного «е». Но эти опасения напрасны: от такой модернизации убережёт сама рифма. Вот, например, Евгений Онегин:

«Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно…»

Здесь поставить букву «ё» в слове «непринужденно» рифма не позволит. А вот про Ольгу Ларину:

«В глуши, под сению смиренной,
Невинной прелести полна,
В глазах родителей, она
Цвела, как ландыш потаенный…»

Не думаю, что у кого-то повернётся язык прочитать здесь «потаённый». Тогда заранее, в первой строчке, надо прочитать «смирённой». Ну, а если ученик или, тем более, взрослый парень совсем лишён слуха и чувства рифмы, тогда ему в поэзии и делать нечего. Проходите мимо, товарищ, вам никакие правила не помогут.

Но перемещение ударений происходит и без «ё». Вот, например, зловредное словечко «феномен». Казалось бы, чего проще: произошло от греческого «фенОменон», значит, «фенОмен». Нет, придумывают варианты, что допускается, дескать, «феномЕн», если речь идёт о человеке. А зачем? Для пущей путаницы? Да и звучит слово «феномЕн» по отношению к человеку как-то издевательски.

Конечно, ударения могут со временем перемещаться. Так, некоторые слова раньше говорили, как это звучит в иностранном оригинале: шОфер, стАртер, а теперь — шофёр, стартёр. Сейчас мы говорим тАймер, но когда-нибудь дойдём до таймёра. И если говорим минёр, боксёр, актёр, полотёр, бузотёр, то почему не мастёр, тостёр, рекитёр? Нет, пора всё же наводить порядок. Явно однотипные слова, особенно иностранные, должны и писаться, и произноситься однотипно.

Много несуразностей возникает при попытках упрощения «слишком сложного» русского языка, в частности, путём упразднения исключений из правил. В слове «ветреный» упразднили вариант с двумя «н», а в слове «безветренный» оставили. Ну, и где логика? . Упрощатели языка! Создаётся впечатление, что они его адаптируют. Для иностранцев, что ли? Хорошо, что в математику такие реформаторы не пробрались: рухнула бы вся экономика. Или школьникам трудно запомнить, когда пишется не хватает, а когда нехватает, когда ветреный, а когда ветренный? Ох уж эти несчастные школьники! Сетования на их перегруженность я слышу с детства. Скоро их так разгрузят, что превратят в бездельников и неучей. А заодно русский язык исковеркают. Видимо, сами законодатели в детстве путались в правилах, теперь отыгрываются. Всё это мне режет слух, хотя учился я в национальной республике, да после войны, когда профессиональных учителей не хватало. Вот, подчиняюсь правилам, а то компьютер сердится. Только возникает вопрос, что это за чудовище, которое  не хватало профессиональных учителей, а хватало, видно, только демобилизованных солдат: хвать – и в школу, на преподавательскую работу. 

А ещё мне резало слух искажение текста исполняемых песен. Вроде, невинно поменяют слова, а за ними меняется и смысл. Вот русский романс «Гори, гори, моя звезда» на слова Владимира Чуевского. Обычно там поётся «Другой не будет никогда», а было-то по-другому: «Другой не будь хоть никогда». Вроде, одно и то же, да не одно. В первом случае это уже клятва: не будет, и всё! Ухожу в монастырь. Хотя и монахи не святые. В прежнем же варианте звучала досада: не будь хоть никогда! Типа «Хоть режь!». Говорится явно сгоряча и не всерьёз. Наверняка будет и другая, и третья, а даже если и не будет, какая разница? Лирический герой поёт о своих переживаниях, а не о планах на будущее.

Однако тут сидит строгая цензорша и возмущается: «Какая ещё другая? Это что ж, значит, и вместо меня можно завести другую? Что за разврат? Не пущать!» А «В душе тоскующей моей» – какая ещё тоска? Что за декаданс? «В душе измученной моей!» Да здравствуют мучения! Страдать так страдать! Тут вам любовь и кровь, а не охи-вздохи.

А возьмём задорную солдатскую песенку «Вася-Василёк» на стихи Сергея Алымова. Вот один куплет, вложенный в уста Васиных однополчан:

«Что ты, Вася, друг большой,
Зря себя так мучишь?
Если любит всей душой —
Весточку получишь.

Не захочет написать, —
Значит, позабыла,
Значит, надо понимать,
Вовсе не любила.

Прижимай к плечу плечо,
Дружба остаётся,
Если сердце горячо,
Девушка найдётся».

Имеется в виду, что найдётся другая девушка, коли эта не любит и писать не хочет. Наплевать на неё, она вовсе и не любила, только притворялась. Но подобные нотки кому-то показались аморальными, и песня зазвучала по-иному. Вот грустно поёт Вася:

«Не захочет написать,
Значит, позабыла,
Значит, надо понимать,
Вовсе не любила».

Но однополчане отвечают ободряюще:

«Что ты, Вася, друг большой,
Зря себя так мучишь?
Верю, любит всей душой —
Весточку получишь!

Прижимай к плечу плечо,
Дружба остаётся,
Если сердце горячо,
Девушка найдётся».

Тут совсем иной смысл: найдётся не другая девушка, а эта самая, которая потерялась. Она опомнится и непременно напишет, ибо любит всей душой. Какое право она имеет не любить? Какая ещё другая? Ишь, советуют: чуть что, менять девушек. Поощряем неверность и измены? Девушки — они ведь тоже песни слушают. И подумают: «А что? Раз такое дело, я тоже найду себе другого, пока мой служит». И что у нас начнётся?

Подобная «цензура» с моральным давлением на клиента всегда вызывала у меня раздражение и протест как насилие над личностью, над правдой жизни, как желание «скруглить углы», как борьба с джазом или с брюками, которые слишком узки, и юбками, которые слишком коротки, как прочие проявления ханжеской и лицемерной политики, проектируемой на мораль. Когда кто-нибудь пытается читать мне мораль, хочется потребовать у него диплом моралиста. Ах, нет? Тогда свободен. Моралей нам достаточно в баснях Крылова. С ним тягаться – кишка тонка.

Я уж не говорю о песнях, фальшивых изначально. К примеру, вот популярная «Сормовская лирическая» (стихи Евгения Долматовского):

«Под городом Горьким,
Где ясные зорьки,
В рабочем посёлке подруга живёт».

Во-первых, ясные зорьки для рабочих посёлков нехарактерны. Недаром в другой песне, кстати, на стихи того же автора, поётся: «За фабричной заставой, где закаты в дыму…» Вот видите, в дыму! Очевидно, и рассветы не лучше. Но вернёмся в Сормово:

«Свиданье забыто,
Над книгой раскрытой
Склонилась подруга в окне золотом.
До утренней смены,
До первой сирены
Шуршат осторожно шаги под окном».

Чтобы девушка за чтением книги забыла о свидании? Ха-ха. Чтобы парень всю ночь ходил под «золотым окном» и даже не бросил камешек? Хи-хи. Чтобы они оба утром, даже не вздремнув, шли на завод отрабатывать целую смену? Хо-хо… Вольтер как-то изрёк, что если слова слишком глупы для того, чтобы их говорить, то их поют. Но не стоит принимать это за прямое руководство к действию.

Ну да ладно, это отступление. Накипело. Что-то много отступлений. А вы сочиняйте, но глядя на жизнь, а не в катехизис. И не хулиганьте с правописанием! (Это я не вам). Вернёмся к рассказу. С восьмого класса наше обучение стало платным (200 рублей в год при среднемесячной зарплате около 800), и мы занимались уже в новой 13-й средней школе. Ах, эти незабываемые запахи новой, с иголочки, школы, новеньких учебников и тетрадей! До сих пор они, как машина времени, всплывая, переносят меня в далёкое детство. 

Какое-то время я отставал по арифметике, но с помощью репетитора, который показал мне алгебраический подход, наловчился легко решать любые задачи. Оказывается, всё дело в алгоритмах. А ещё я запомнил двадцать пять знаков бесконечной цифры «пи» и однажды, отвечая урок, вместо 3,14 выложил их все на доске, пока учитель сидел спиной. Класс посмеивался, пока учитель не оглянулся. То-то был эффект! Между прочим, я и сейчас помню: 3,1415926535897932384626433 Также я с детства помню, например, что Репина звали Илья Ефимович, Мичурина – Иван Владимирович, а Салтыкова-Щедрина – Михаил Евграфович. Детская память цепкая. А вы говорите – перегруженность. Всё запомнят! Что надо и что не надо. Просто они прибедняются, как и взрослые халтурщики. Человек инстинктивно стремится облегчить свою участь.

А наш оригинал-физик, отличавшийся умением рисовать на доске большую окружность одним движением, словно циркулем, в конце урока нередко задавал на дом пару более сложных задач «со звёздочкой» – на любителя. Утром спрашивал: «Кто решил дополнительные задачи?» Поднималось несколько рук. «Пять, пять, пять, пять, – произносил он, указывая пальцем на каждого. – Дневники на стол!» И, не проверяя, выставлял пятёрки. Такую возможность я старался не упускать. А по русскому и латышскому языкам я и без репетитора был признанным авторитетом и при чтении учителем диктанта в нужный момент щёлкал прищепкой авторучки, сигнализируя о запятой или гарумзиме (это чёрточка над гласными). Учитель не обращал внимания, ибо мёртвой тишины в классе никогда не было, а этот слабый щелчок был тем не менее хорошо слышен тем, кто его ждёт.

Ещё я был бессменным редактором классной стенгазеты. Правда, поначалу с газетой не ладилось, и я даже написал возмущённый стишок:

«Нужна газета нам – прямая, боевая!»
Писал один поэт, к редакторам взывая.
Никто на то не возражал,
Комсорг поэта поддержал:
«Газета нам нужна. Газета – это дело!»
Редакция перечить не посмела,
А публика шумела:

«Фундамент дайте нам! Ну, дайте ж нам основу,
Где мы могли б раскрыть круг злободневных тем,
Нашёлся б где простор критическому слову…»
«Основа будет. А затем?»
«Затем уже не ваше беспокойство.
Затем пойдут дела», – «Дела? Какого свойства?»
«Там поместим мы голос масс.
Писать умеет же весь класс!
Основа только нам нужна!»

Основа, наконец, была водружена.
«О счастье! – все вскричали. –  Красота!»
Прошло недели две, и вот основа та
За неимением материала
Была снята, смята,
За урну запхнута,
Глаза мозолить перестала
И потихоньку паутиной зарастала.

Кто виноват, кто прав, – судить не нам,
Да только воз и ныне там.

Учёба и общественная работа прерывались лишь уборкой картошки на колхозных полях да каникулами, где мы отводили душу.

17

На колхозных полях

18

«Небось, картошку все мы уважаем, когда с сольцой её намять» (В. Высоцкий).

Летом в хорошую погоду мы целыми днями пропадали на море. Ну, не целыми, но нередко с утра до четырёх, а то и до пяти часов вечера. И не «на море», а на роскошном пляже, где в детстве можно было рыть туннели и строить песчаные замки, а в юности играть в мяч или ходить пешком вдоль берега, разглядывая девчонок, изредка окунаясь в прохладные воды. Ходили по нескольку километров от нашего посёлка Лиелупе до Дзинтари и до Майори или в обратную сторону, по безлюдью, до устья самой реки Лиелупе. Вечером посещали танцы или кино в окрестных домах отдыха. Танцы были бесплатные, а в кино я предварительно покупал билеты, объездив клубы на велосипеде.

А однажды я чуть было не утонул в море. Дело было в день моего пятнадцатилетия, 22 августа. Днём, пока мама с тётей готовили закуски к застолью, мы вдвоём с Андреем пошли искупнуться. Погода стояла отменная, но с моря дул сильный ветер, разгоняя крутую волну. А море наше характерно тем, что от берега до серьёзной глубины в нём грядами располагаются четыре подводные мели: первая – по колено, вторая – по пояс, третья – по грудь, четвёртая – по горло. Это в тихую погоду, а во время прибоя на четвёртой мели дна уже не достанешь.

На этот раз мы хорошо попрыгали в рушащихся волнах на второй мели, но этого нам показалось мало. Поплыли на третью, где волны побольше. Там уже было по горло, а волны накрывали с головой. Тем не менее, какое-то время мы продержались, но воды нахлебались и решили плыть обратно. Андрей, который в Москве учился плавать профессионально, быстро уплыл вперёд, а я трепыхался сзади. Плавал-то я тоже неплохо, но сильно мешали волны. Они то и дело накрывали сзади, а впереди своими горбами закрывали весь обзор.

Время от времени я пытался нащупать дно – нет, ещё глубоко. А поскольку ветер поверху гнал воду к берегу, то понизу она уходила назад, в море, таща и меня, лишь только я опущу ноги в поисках дна. Было непонятно, приближаюсь ли я к берегу или кручусь на месте, а волны одна за другой накрывали с головой, не давая вздохнуть. Усталость брала своё, но я не сдавался, хотя был близок к отчаянию, когда, наконец, нащупал твёрдую почву под ногами. Выбрался на берег, Андрей уже там, а в голове шумело всю обратную дорогу.

19 сжатых мин

Буйство в Балтийском море

20 об / мин

И торжество на мели.

22 мин в сжатом состоянии

Копирую с открытки картину графа Муравьёва «Тяга».

Шли годы, и взморье всё больше наполнялось народом. В выходные дни, да в хорошую погоду на пляже не то что пробежаться с ветерком, яблоку негде было упасть. Хорошо, что там не было яблонь, одни сосны, да и то наверху, на дюнах. Но вообще-то места хватало всем. Кто не любил тесноты, гнездился подальше от центральных, густо заселённых районов.

Столпотворение на пляже.

Но на взморье мы развлекались не только летом. Например, в восьмом классе на весенних каникулах мы поехали на дачу втроём с Юрой и Володей. Я залез на крышу сгрести остатки снега, а приятели снизу стали обстреливать меня снежками. Я ответил тем же, отгоняя их от приставной лестницы, по которой они хотели взять меня на абордаж. Воевали довольно долго, и снега на крыше почти не осталось. Тогда наутро, пока друзья спали, я поднял на верёвке на крышу две бадейки снега из сада. Когда сражение возобновилось, они рассчитывали на скорую победу, но я неожиданно встретил их градом снежков, обратив в бегство и принудив к заключению мира.

Вечером все втроём мы ходили по пустынному проспекту в Булдури, в магазин, ибо соседние магазины зимой не работали. Дорога неблизкая, поэтому на ходу развлекались. Завидев встречную женщину, начинали шагать в ногу, молча отсчитывая шаги, а приблизившись, внезапно вскрикивали хором «Десять!» или там«Сорок!», повергая её в шок.  А ночью спали, взгромоздив кровати одну на другую и забравшись под самый потолок, чтобы не угореть от натопленной печки. Потом, в мае, готовясь к экзамену по химии, я вычитал в учебнике, что угарный газ легче воздуха. То-то было смеху. Как говорят студенты, учиться надо в семестре, а не на экзаменах.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

10 комментариев к записи “Кое-что о себе”

  • Приветик!
    Я тоже ученица школы Твой Старт. Обучаюсь уже на продвинутом курсе, буду рада нашему общению и обмену опытом.
    Моя страничка в контакте: http://vk.com/id17493996
    Заходите в гости)

    • Привет-привет, спасибо за внимание. А я вот парюсь над своим сайтом, что-то он у меня какой-то своенравный. Поэтому в соцсетях пока не общаюсь, нечего выложить на стол. Сегодня с сайта вообще пропал большой рассказ с иллюстрациями, опустошив целую рубрику. Таким опытом меняться не резон.
      Альфред.

  • Приятно с Вами познакомится. Каждый человек, с которым встречаешься, дарит нечто особенное — это свой внутренний мир, который большой и прекрасный. С нетерпением жду новых Ваших статей. С дружеским отношением, Марина.

    • Будем знакомы, Марина.
      Пишите о себе. Что-то я не удосужился раньше ответить. Тут такие порядки, что комментарий не сразу и заметишь. Но лучше поздно, чем… Такова уж наша жизнь — то слишком поздно, то слишком рано. Хорошо всё делать вовремя. Да и то не уверен.

  • Классная статья

  • Интересная статья, понравилась, лайк, если будет также время и интересно посмотреть на 5 красивых моделей, который сейчас проходят отбор за лучшую, то зайди на эту страницу и проголосуй, голосование идет с 03.06.2015 до 15.07.2015 Помоги определить самую красивую девушку, посмотри каждое фото в большом размере! http://vk.cс/3RDtqJ

    • Спасибо за лайк, но проголосовать за девушку не удалось. Какая-то ссылка хитрая, не для нас, простаков. Короче, просто магазин. Будут деньги, зайду.

  • Альфред, лицо у Вас знакомое. Мучаюсь теперь, где я Вас мог видеть?

    • Возможно, где-то в соцсети или на каком-нибудь форуме. Я же не маскируюсь, как некоторые, и всюду лезу исключительно со своим лицом. Так что мучиться не надо.

Оставить комментарий

This blog is kept spam free by WP-SpamFree.